Кирилл В (vakhnenko) wrote,
Кирилл В
vakhnenko

Categories:

О советской космической медицине

Взбираться на Эвересты? Привычное дело

Первая половина интервью удивила:


- Борис Степанович, каким образом в далекие шестидесятые вы попали в Институт космической медицины?

- В то время необходимо было понять, на что способен человеческий организм, и ученые выясняли, какие виды спорта могут мобилизовать его на более высокие достижения, может быть, даже в самых невероятных условиях, которые могут встретиться в космосе. Перебирали разные виды легкой, тяжелой атлетики, лыжи. И пришли к выводу, что альпинизм – как раз такой вид спорта, в нем есть и длительная, и скоростная работа, причем при недостатке кислорода, и на холоде, и при жаре.

- А вы как попали в поле зрения исследователей?
- Через руководителя нашей альпинистской группы Бориса Тимофеевича Романова, который и собрал соответствующую команду. И, действительно, подтвердилось, что альпинисты прекрасно переносят самые экстремальные условия. К примеру, ты находишься в барокамере, имитирующей высоту 8000 метров, при этом температура разреженного воздуха – минус тридцать, а то и минус шестьдесят градусов. И при этом надо крутить педали велоэргометра.

- Но ведь вы, насколько я знаю, в то время работали на заводе, одном из самых засекреченных «почтовых ящиков». Как вы могли быть сразу в двух местах?
- Элементарно. Организация, как сейчас выражаются, еще более крутая, чем наше секретное предприятие, оформляла липовые больничные листы на время экспериментов: какая-нибудь там циркуляторная дистония по гипертоническому типу. Нам случалось «болеть» от одних суток до нескольких месяцев.

- Каковы ваши, по вашему же мнению, самые высокие достижения в этих экспериментах?
- Это пребывание полностью раздетым при минус 60 градусах в барокамере при разреженности, соответствующей 7500 метрам.

- У нас позапрошлой зимой случилось 30 градусов мороза, так казалось, вся Москва стоит на ушах.
- По-моему, эта паника шла от журналистов.

- Ну, хорошо, расскажите, как это на самом деле: 7500 метров и сверхсобачий холод.
- Предварительно все опробовали на животных. И начинали с минус тридцати. Впрочем, еще до этого сидели голышом по восемь часов при температуре от плюс двух до минус двух. А уж потом – час при минус тридцати, разбитый на четыре кусочка. В промежутках надо было крутить велоэргометр со все более повышающейся нагрузкой. А потом уже – минус тридцать, условия, соответствующие семи с половиной тысяч метров высоты – и ни малейшего движения. А организм выдает ученым всю информацию о том, что в нем происходит. Ну, и последний этап – минус шестьдесят. В Москве не сумели создать столь низкую температуру, поехали на украинскую медико-биологическую станцию на Кавказе.

Там расписание было такое: минус 60 градусов (7500 м высоты) – два часа, два дня отдыха, опять минус шестьдесят. Потом в легких костюмах – реальный, а не имитируемый четырехсуточный траверс Эльбруса (в ноябре, было примерно 30 градусов мороза и штормовой ветер). После чего опять в камере два цикла по два часа: минус шестьдесят, 7500 метров.

Переход через Эльбрус, по мысли исследователей, должен был спровоцировать организм на определенную перестройку, и после спуска они хотели посмотреть в тех же условиях, при минус шестидесяти, что в нем изменилось после такой «акклиматизации».

Во время перехода через Эльбрус мы не ели ни сладкого, ни соленого, ни горячего. А то, что ели, готовили, используя только тепло собственного организма. В полиэтиленовые баночки граммов на 250-300 засыпали крупу и снег, запихивали их себе в плавки, за ночь все должно было свариться, и после этого мы получали удовольствие от еды. По идее, продукты, которые нам выдавали, должны были содержать то, что необходимо для зарождения нового организма, - зернышки, орешки, яйца. Питаясь такими продуктами, мы, по мысли медиков, должны были получать полный комплекс всего необходимого, чтобы жить и перемещаться в пространстве. С яйцами казус вышел. Они замерзли, запихиваешь в рот такой камень, а вытолкнуть обратно его уже невозможно. И мусолишь два часа, пока рассосется.

- Непостижимо. Раздеться и просидеть при 60 градусах мороза хотя бы час… Для начала - весь обморозишься.
- Нет. За час человек не обмораживается. Нас фотографировали в инфракрасных лучах, смотрели, какие части тела наиболее подвержены охлаждению. Оказалось, те, где больше содержится воды - скажем, область мочевого пузыря. В меньшей степени - мозг, сердце, печень, почки, селезенка. А все остальное, периферия, охлаждается меньше.

Волоски на теле при холоде стоят по стойке смирно, в итоге образуется промежуточный слой с как бы переходной температурой. Время от времени включали мощный вентилятор с лопастями диаметром в два метра, который должен был этот «пристеночный» слой с нас сдувать. Но все равно такого охлаждения исследователям было мало.

Поэтому решили экспериментировать в более теплопроводящей среде - в воде с температурой 0,7 градуса, в которой плавает лед. В ней надо было пробыть, сколько сможешь. Мы знали, что украинцы проводили такой эксперимент: один из них просидел семь минут, другой девять.

И вот мы с моим товарищем Борисом Голубевым просидели в такой воде по 1часу и 40 минут. Открою секрет: за каждую минуту нам платили один рубль. Мы прикинули: сто минут просидим – сто рублей.

- На заводе вы тогда сколько зарабатывали?
- 135 рублей в месяц.

В этой воде мы уже были несгибаемые, как железный Феликс. Нас оттуда вылавливали как бревна – ни рукой, ни ногой пошевелить.

- А страшно не было, что уже оттуда и не вылезешь?
- Да нет. Все проходило под контролем медиков (хотя мы давали расписку типа: в моей смерти никого не винить; как нам потом юристы объясняли, юридической ценности она не представляла никакой). Мы, честно говоря, понятия не имели, чем и как все это для нас может кончиться.

Еще в войну немцы выяснили, что если человек единожды попал в какие-то экстремальные условия, то организм запоминает собственную реакцию на них и в следующий раз будет выкарабкиваться аналогичным образом. Тогда же поняли и другое: одни экстремальные условия от других экстремальных для организма почти ничем не отличаются. Будь это сверххолод или сверхжара, сверхдавление или другая нагрузка, он строит свою защиту по одному более или менее типовому проекту: изменение состава крови и прочих параметров.

- И что, неужели при таком экстриме не было трагических происшествий?
- Были, конечно. И, может быть, даже хорошо, что для кого-то все это тогда кончилось. Потому что некоторым те эксперименты отзываются на протяжении всей оставшейся жизни.

- Говоря прямо: калеками становились?
- Именно.

---

Из слов Б.С. вырисовываются чуть ли не лайтовые последователи нацистского доктора Рашера. Надеюсь, хотя бы, менее ружопые и халтурные, нежели тот врач-убийца.
Tags: история, космос
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments